Все официальные ресурсы Института стран СНГ и его директора Константина Затулина в одном посте
Русскому исходу 90 лет
Ноябрь 1920-го стал трагической страницей в истории народов Российской империи-России, как время потери надежд, а ним, и потери Родины. Именно в последние дни далекого 1920-го остатки Белой армии (ВСЮР – Вооруженных Сил Юга России), экипажи кораблей эскадры Черноморского флота, члены семей военнослужащих и просто гражданские беженцы были вынуждены на судах и боевых кораблях покинуть последний оплот некогда бывшей империи – Крымскую землю.
Значительное количество научных и исторических трудов написано на эту трагическую тему, немало произведений художественного жанра воплотили в себе тематику прощания с Родиной, среди которых и такие известные шедевры кинематографа, как фильмы «Бег», «Служили два товарища» и другие. Вместе с тем, в предшествующие годы тема белогвардейского движения, а особенно жизни наших соотечественников, или замалчивалась в широком аспекте или преподносилась в одностороннем и искаженном порядке.
Сегодня, когда общечеловеческие ценности и морально-социальная стабильность вновь стали востребованы, когда Русская зарубежная церковь вернулась в единое духовное пространство, когда трагизм всех участников Гражданской войны получил объективную оценку, настало, видимо, время не только вспомнить о «последнем исходе», «русском исходе», но и довести до широкой общественности (в допустимых формах восприятия) всю правду не только во имя памяти ушедших в неизвестность, а значит и, бессмертие, но и для молодого поколения, которое, просто обязано, знать свою истинную историю.2010-й год войдет в историю ближнего и дальнего зарубежья, как год новых открытий: политических, исторических, научных и даже географических. Но особенно, это касается нового открытия отношений общественно-исторического взаимопонимания между двумя самыми братскими народами: Россией и Украиной… Наверное нет уже необходимости раскрывать постулаты того, что дружба меж нами – это больше чем воздух памяти и кислород правдивой истории. И дружба эта не только вера в торжество общей истории, но и вера в общую память, какая бы она не была… Увы, длительные десятилетия, нам, причем не по нашей воле, впихивали в мозги одну единственную мысль о том, что наша история основана исключительно на дружбе через призму Киевской Руси, Переяславской Рады, череды революций и торжества марксизма-ленинизма с его вынужденным «военным коммунизмом». И мы верили в это, причем вполне серьезно и осознанно. Что было, то было и никто этого (во всяком случае, из нас) отрицать не будет, не считая, конечно, бывших преподавателей марксизма-ленинизма, уже специалистов по его отвержению в наше время, в нынешних условиях, но не в наших креслах, а в тех, которые с кнопочками… Да, история, хоть и точная наука (не менее точна, чем математика), тем не менее, капризная. Если хоть что-то забудешь или пропустишь – потеряешь время, а может, и целую эпоху. Неслучайно, что сегодня, история, т.е. история, как объективное отображение прошедшего, востребована, как никогда. Согласен я и с тем, что ряд отображений прошедшего времени и «во времени», надо не только пересматривать, но и принимать абсолютно в новом восприятии, без идеологических норм и политической целесообразности. Ведь это НАША ИСТОРИЯ. Касательно темы, которую хотел бы поднять, да и раскрыть, т.е. о соотечественниках, вынужденных покинуть свою Родину в ноябре 1920-го, следует отметить то, что сказано о ней очень и очень мало, даже с учетом того, что сегодня идет пересмотр итогов обеих революций (кому нравится, переворотов, ибо политический лексикон трактует это «действо» одинаково – прим. автора) 1917-го, гражданской войны, вносятся существенные коррективы в личностные параметры. А что мы, поколение 60-х знаем о «последнем исходе»? Да пожалуй ничего, если не считать фильм режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Бег» (если кто его не видел, то настоятельно рекомендую посмотреть и не потому, что он поставлен по мотивам произведения Булгакова, и даже не из-за коллектива замечательных актеров, среди которых Людмила Савельева, Алексей Баталов, Михаил Ульянов, Николай Олялин, Владислав Дворжецкий, Евгений Евстигнеев и другие прославленные советские актеры, а только лишь потому, что это единственный фильм, показавший ужас и трагедию народа, который прощается со всем: с родиной, со своей землей, со своей совестью и даже жизнью…), который, кстати, также отмечает в 2010-м свой сороковой юбилей. Да и снят он был к 100-летию со дня рождения вождя мирового пролетариата, да стал он не столько пропагандой марксизма-ленинизма, сколько предупреждением новому поколению политиков, которым, на мой взгляд, не мешало бы выучить его наизусть.
Эпизод из фильма «Бег». Последний причал Родины, а что дальше…
Страшная история и, видимо, неслучайно написана красным цветом, цветом православной крови…
«Последний исход»… Чем-то страшным веет от этого словосочетания, как будто, концом света. А он, т.е. этот исход, и был концом света для сотен тысяч, вынужденных покинуть Петроград, Севастополь, Кронштадт, Владивосток, Хабаровск, Киев, Москву, Тулу, Чернигов, Калугу, Екатеринодар, Екатеринослав, свои имения, созданные трудами прославленных предков. Но исход это не начало, а завершение какого-либо процесса, а если говорить языком истории, то целого общественного явления. И явление это не на пустом месте возникло, а тлело долго и настойчиво. Позволим и мы себе сделать небольшое историческое отступление, но в целях более полного восприятия периода, о котором идет речь. События октября 1905-го (опять юбилей, отношение к которому также будет, надеюсь, изменено, с учетом, как его участников — организаторов, так и персоналий) стали первым этапом гражданского разрыва – именно разрыва, в прямом смысле, общества. Спору нет, что «потемкинская эпопея», а затем и события 18 – 21 октября 1905-го (по старому стилю) стали не столько реакцией общества на политические реформы Николая Александровича, т.е. самодержца престола российского, сколько реакцией на итоги русско-японской войны, а в особенности на падение Порт-Артура и Цусимскую трагедию, в которой матросы и офицеры проявили героизм на фоне бездарности адмиралов. Уж не с этого ли момента начался отсчет «последнего исхода»? Может быть и так. И это тоже исторический факт, который надо помнить и знать. Ведь поднимая тему «последнего исхода», тему весьма и весьма трагическую, мы хотим сказать честно и откровенно, что первопричина трагедии российства зарубежного в политических распрях самодержавия, в политической близорукости тех, кто был при той власти, был «вокруг и около» той власти, далекой от мирового развития и не намерены «вышибать слезу» при упоминании «невинно-убиенного царя-батюшки». История – это правда, а правде надо смотреть в глаза. Воины армии и флота честно несли свое ратное бремя и были верны присяге, Петровой клятве на верность службы во время Великой войны (т.е. Первой мировой). Историкам еще предстоит дать полнейший анализ, как военный, так и политико-общественный, событиям 1914-1917-го, конечно же, применительно к России и, особенно, событий начала 1917-го. Много кривотолков сегодня используется в вопросах исторического описания событий февраля-октября 1917-го, особенно с применением «узаконенных» терминов «Ленин – германский шпион». Пусть будет так, хотя еще очень много вопросов по этому поводу. Но только лишь одна сила, про которую раньше мы все говорили: «Есть такая партия!» виновата в развале крупнейшей империи мира? Нет, нет, и еще раз, нет! Придется сделать краткий экскурс в историю и вспомнить, что 19 февраля (2 марта) произошла, причем довольно таки мирно, что есть событие для России, исключительное, т.н. Февральская революция, которая на орбиту вывела такую неординарную фигуру, как Александр Федорович Керенский. Хотя чего удивляться, одного такого «Керенского», только с другой фамилией вывел в свет политики тоже месяц март, только … 1985-го. И это тоже стало продолжением темы «последнего исхода», ибо катастрофы общества, в отличие от катастроф природных, не возникают внезапно, они рождаются долго, а главное, в режиме общественного управления. Именно при Керенском, а затем при правлении «дуэта» Ленин — Троцкий, произошла Гельсингфоргская резня и Кронштадская кровавая ночь, когда были убиты сотни адмиралов и офицеров флота. Именно при Ленине – Троцком, были уничтожены флагман Щастный и генерал Духонин – последние командующие флотом и армией. А с появлением на политико-исторической орбиты России, такой страшной катастрофы, как Гражданская война, произошло самое страшное – полное уничтожение цвета русского (украинского, белорусского и иного) православия.
Могила адмирала Небольсина в Хельсинки, убитого во время «Гельсингфорской резни» 17 марта 1917-го.
Но это была первая, но далеко не последняя братоубийственная бойня. Пришла «мода на убийства» и в Севастополь, когда в ночь с 16 на 17 декабря 1917 года было убито более ста офицеров Черноморского флота, причем расстрелы проходили на … Малаховом кургане. Ужасное это событие нашло отражение в творчестве Анны Ахматовой:
Для того ль тебя носила
Я когда-то на руках,
Для того ль сияла сила
В голубых твоих глазах!
Вырос стройный и высокий,
Песни пел, мадеру пил,
К Анатолии далекой
Миноносец свой водил…
На Малаховом кургане
Офицера расстреляли
Без недели двадцать лет
Он глядел на Божий свет…
Наступил самый страшный 1918-й. Чтобы понять, что это был за год, достаточно вспомнить произведение замечательного писателя Алексея Николаевича Толстого «Хождение по мукам» и вторую книгу этой трилогии, которая так и называется «Восемнадцатый год». Позволю и я себе процитировать первые строчки этого шедевра.
«Все было кончено. По опустевшим улицам притихшего Петербурга морозный ветер гнал бумажный мусор – обрывки военных приказов, театральных афиш, воззваний к «совести и патриотизму» русского народа. Пестрые лоскуты бумаги, с присохшим на них клейстером, зловеще шурша, ползли вместе со снежными змеями поземки. Это было все, что осталось от еще недавно шумной и пьяной сутолоки столицы. Ушли праздные толпы с площадей и улиц. Опустел Зимний дворец, пробитый сквозь крышу снарядом с «Авроры». Бежали в неизвестность члены Временного правительства, влиятельные банкиры, знаменитые генералы… Исчезли с ободранных и грязных улиц блестящие экипажи, нарядные женщины, офицеры, чиновники, общественные деятели со взбудораженными мыслями. Все чаще по ночам стучал молоток, заколачивая досками двери магазинов. Кое-где на витринах еще виднелись: там – кусочек сыру, там – засохший пирожок. Но это лишь увеличивало тоску по исчезнувшей жизни. Испуганный прохожий жался к стене, косясь на патрули – на кучи решительных людей, идущих с красной звездой на шапке и с винтовкой, дулом вниз, через плечо. Северный ветер дышал стужей в темные окна домов, залетал в опустевшие подъезды, выдувая призраки минувшей роскоши. Страшен был Петербург в конце семнадцатого года. Страшно, непонятно, непостигаемо. Все кончилось. Все было отменено. Улицу, выметенную поземкой, перебегал человек в изодранной шляпе, с ведерком и кистью. Он лепил новые и новые листочки декретов, и они ложились белыми заплатками на вековые цоколи домов. Чины, отличия, пенсии, офицерские погоны, буква ять, бог, собственность и само право жить как хочется – отменялось. Отменено! Из-под шляпы свирепо поглядывал наклейщик афиш туда, где за зеркальными окнами еще бродили по холодным покоям обитатели в валенках, в шубах, – заламывая пальцы, повторяли: – Что же это? Что будет? Гибель России, конец всему… Смерть!.. Подходя к окнам, видели: наискосок, у особняка, где жило его высокопревосходительство и где, бывало, городовой вытягивался, косясь на серый фасад, – стоит длинная фура, и какие-то вооруженные люди выносят из настежь распахнутых дверей мебель, ковры, картины. Над подъездом – кумачовый флажок, и тут же топчется его высокопревосходительство, с бакенбардами, как у Скобелева, в легком пальтишке, и седая голова его трясется. Выселяют! Куда в такую стужу? А куда хочешь… Это – высокопревосходительство-то, нерушимую косточку государственного механизма! Настает ночь. Черно – ни фонаря, ни света из окон. Угля нет, а, говорят, Смольный залит светом, и в фабричных районах – свет. Над истерзанным, простреленным городом воет вьюга, насвистывает в дырявых крышах: «Быть нам пу-у-усту». И бухают выстрелы во тьме. Кто стреляет, зачем, в кого? Не там ли, где мерцает зарево, окрашивает снежные облака? Это горят винные склады… В подвалах, в вине из разбитых бочек, захлебнулись люди… Черт с ними, пусть горят заживо! О, русские люди, русские люди!»
Его превосходительство, заслуженный боевой генерал с семьей, превращались в изгоев общества. На фотографии изображен генерал-майор Ростовщиков Александр Владимирович, начальник Петроградского патронного завода. Его судьба также оборвалась в 1918-м…
Вот в 1918-м и прошла первая, но далеко не последняя, волна «последнего исхода». Также трагически оборвалась жизнь последнего ГлавкоВерха России, Николая Николаевича Духонина, нашедшего свой «последний причал» на земле древней Киевской Руси, в семейном склепе.
И семейная могила генералов Духониных на Лукьяновском кладбище в Киеве. К сожалению, надпись на русском языке «варвары революции» выбили из монумента, а новую надпись на памятнике сделали на украинском языке, согласно Закона Украины «О государственной охране памятников истории».
Это страшное словосочетание «гражданская война» было страшным, и, по сути, и по последствиям, и по форме, и по жертвам и зверствам, со всех сторон. Вот она-то, братоубийственная война, и привела к той последней черте для сотен тысяч наших соотечественников, которые переступили ее в ноябре 1920-го… Об этом ужасном периоде талантливый поэт Белой Гвардии Сергей Бехтеев написал поэму «Мать».
Во имя безумной идеи «свобод» В крови задыхается русский народ, Бессильный сорвать свои путы, Бессильный злодеев из царства изгнать, Бессильный за правое дело восстать В годины невиданной смуты.
…О, люди! О, братья! Забудем раздор! Ведь тризна злодеев — наш русский позор, Глумленье над трупом любимым. Пора помириться! Довольно молчать! Ведь это же нашу несчастную Мать Насилуют в доме родимом!
Гражданская война … В ее имени столько скорби, что и до сих пор не восполнить потерь нашей истории, истории, которая была повернута вспять. В истории Гражданской войны есть такие события, которые в мировой практике политической жизни, принято называть поворотными, после которых менялась география целых эпох, а страны прекращали свое существование. На фоне глобальных перемен, исчезали целые фронты и армии, со страниц газет исчезали имена, еще совсем недавно, считавшимися святыми и неприкосновенными. Особо в истории Гражданской войны, впрочем, как и любой, стоят последние странички истории. И так получилось, что последние странички истории Белого Движения, как и последние ее строки, были написаны флотом, написаны теми, чьи имена были выброшены на многие года. Да и основная часть истории Белого Движения написана все же на юге, а именно: на Дону, на Кубани, в Крыму. И видимо, поэтому, сегодня именно Крым, а точнее, Севастополь, с его Графской пристанью, и воспринимается местом «последнего исхода». А флот, Белый флот, тот, который был сохранен от «новороссийского самопотопа» и «новоявленной самостийности», до конца выполнил свой долг перед соотечественниками.
Все иссякнет — и нежность, и злоба,
Все забудем, что помнить должны,
И останется с нами до гроба
Только имя забытой страны.
Эвакуировав армию в Галлиполи, на выжженную солнцем и израненную от прошедшей войны маленький кусочек Европы в Турции, казаков на остров Лемнос, а флот в африканскую Бизерту, офицеры и матросы, сделали все, что могли, они совершили подвиг перед историей.
Описывать бои осени 1920-го, вспоминая «Каховскую Тачанку» и «Сивашский прорыв» не буду, да и не ставлю я перед собой такую задачу. Если же читателю, чтобы лучше понять обстановку тех дней, захочется «погрузиться в бездну истории», то кроме опубликованных трудов, появившихся в последнее время на прилавках книжных магазинов, могу порекомендовать еще и просмотр ряда фильмов, среди которых: уже упомянутый фильм режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Бег» (1970-й); «Служили два товарища» режиссера Евгения Карелова (1968-й); «Неуловимые мстители» Эдмонда Кеосаяна (1966-й). Каждый из них, по своему, прекрасен, но главное – открывает глаза на трагедию одного народа, но «с разным цветом восприятия». Я сам еще и еще раз просмотрел их и, поверьте, не раз прослезился…
Взять, хотя бы, «Служили два товарища», где каждая сцена — шедевр, каждая роль – это талант актеров. Вспомните сцену, когда полковник Васильчиков говорит про исход: «Что ты будешь делать? Каждый поручик — Бонапарт. Каждый адъютант — принц Савойский!». И трагический конец его монолога, когда он отказался сдаться в плен, предпочтя ему смерть в море.
А помните сцену прощания поручика Бруснецова со своим верным конем…
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня,
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая, З
а высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо,
Покраснела чуть вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
Эвакуация. Это страшное состояние обреченности сопровождает постимперское, а теперь уже и постсоветское общество последние 90 лет… Неужели история так ничему и не научила.
Корабль мастерская «Кронштадт». На фотографии внизу– еще в Севастополе, вверху – на подходе к Константинополю.
Стройно и в порядке прикрываемой боевой частью флота, отрывались один за другим от русской земли перегруженные пароходы и суда, кто самостоятельно, кто на буксире, направляясь к дальним берегам Царьграда. Это было похоже на траурную похоронную процессию, но в море, хотя и на виду еще своих берегов…
Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, —
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших дум навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода
Можно только представить, да и то, виртуально, что творилось на палубах кораблей и судов. Обратимся литературно-художественному произведению Аллы Репиной «Черный гардемарин: судьба и время» «…Странную картину представляла из себя палуба «Алексеева». «Хутор батьки Махно» — тотчас определил кто-то из наших. Везде где можно лежали сложенные вещи, корзины и чемоданы, разношерстная толпа, состоящая из штатских, военных в английских шинелях и беженских дам наполняла палубу. Около одной громады вещей стоял в зеленой шинели и матросской фуражке морской кадет с винтовкой. На носу, у первой башни, была устроена загородка, и там стояли две козы. Тут же стояла корова… Всюду грязь, неразбериха…И нельзя понять, где же команда корабля, а где пассажиры – все одеты одинаково. Корабль представлялся нам как нечто поистине кошмарное. Коридоры тоже оказались завалены вещами беженцев; умывальники переполнены водой и отбросами – текут через край, а слой грязи повсюду, как в хлеве. Притом командир с олимпийским спокойствием появляется иногда на палубе – и с высоты созерцает картину исторического кавардака, вольготно раскинувшегося на всех 168 метрах длины и 27 метрах ширины главного корабля русской эскадры …». С самого начала плавания к унынию и страху перед неизвестностью у тех кто покинул родину прибавились и физические страдания: голод, жажда, также тифозные вши, на долгие годы стали их постоянными спутниками. Люди размещались в страшной тесноте, расположившиеся в трюме задыхались от духоты, а те кто расположился на верхней палубе мерзли от нестерпимого холода. При погрузке судов конечно невозможно было определить параметры остойчивости кораблей, поэтому большинство из них выходили в море с креном, который в любой момент мог превратиться в критический. То и дело раздавались команды, по которым пассажиры, находящиеся на палубе должны были перебегать то на правый то на левый борт, для того чтобы хоть как то выровнять судно. В такой обстановке все, независимо от пола и звания, сразу уравнялись на кружку воды, кусок хлеба и даже на проход в туалет. Продуктов не хватало с самого начала. В день каждый из эвакуирующихся получал по стакану жидкого супа и по нескольку галет, а буханку хлеба, там, где он был, делили на пятьдесят человек. Через четыре дня такого питания те, кто не имел съестных припасов, уже не могли подниматься на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тяжеле всех было тем, кто эвакуировался из Керчи. Еще перед выходом в море капитан 1 ранга Потемкин докладывал Командующему флотом: «Транспорты, шхуны и баржи загружены сверх меры. Брать шхуны и баржи в море при свежей погоде с такой перегрузкой опасно. Ждать не позволяет нехватка угля и отсутствие воды. Нужны самые срочные меры по доставке тоннажа, иначе перетопим и переморим всех спасенных». Они уходили в вечность…
Уходили, навсегда оставляя родные могилы…
Уходили с самыми страшными думами…
Они уходили сами или целыми семьями, оставляя нажитое годами имущество, свои дома, свои мечты и свое счастье. Но главное – они навсегда оставляли сааме дорогое, что у них было – Родину. А Родиной их были:
Севастополь…
Графская пристань…
Родное Черное море…
Чеховская Ялта
За ним, за исходом была неизвестность, стартом которой стал турецкий берег Галлиполи, греческий остров Лемнос и пошло, поехало, как говорят на Руси.
Галлиполи – первые шаги на новой земле.
Но я вынужден буду сказать и еще об одном месте памяти наших соотечественников. Речь пойдет о греческом острове Лемнос.
Лемнос Лагерь Мудрос.
Нечего и говорить, что пребывание на бедном растительностью, каменистом, малонаселенном острове такого значительного числа людей было отягощено тяжелейшими условиями быта, медицинского обеспечения, серьезными проблемами с питанием. Люди едва помещались в палатках, выданных французами. Еще во время переброски кубанцев и части семей морских офицеров на Лемнос в апреле — декабре 1920 года появились признаки эпидемии тифа. Благодаря высокому профессионализму и самоотверженности русских врачей массовой характер эпидемия не приняла, тем не менее, избежать смертельных исходов больных было, конечно, невозможно. Понесли потери даже всегда энергичные, закаленные, неунывающие юнкера. Умерло много детей. Умерло страшно, мгновенно, на руках своих матерей, на глазах своих отцов, боевых офицеров, видевших не одну смерть в бою… Да что же с тобой произошло, Россия…
Лемнос. Русское кладбище.
Не обошла эта страшная эпидемия и Советскую власть…
Смерти в апреле-июне 1920-го, особенно, детские, направили силы на то, что отцы, оставив свои семьи, снова возвращались на Юг России, на войну. Разве можно это забыть… В 348 захоронениях, только лишь на одном маленьком острове, захоронена частица России. Посмотрите на фамилии, на чины, звания, награды: там все равны – и простой казак, и заслуженный генерал, и прославленные Рябушинские с Розенами. В списке все те, кто оставил Россию географически, но не в душе своей, эмигрировав в США, Францию, Германию, Аргентину, Бразилию, Парагвай, Югославию, Болгарию, Чехословакию… А если взять в руки карандаш и провести еще один страшный подсчет, то можно увидеть, что среди 348 захоронений – 78 детские и 13 работников госпиталя, вступивших в схватку с тифом. Нежели это не подвиг? Подвиг, вдали от Родины, но во имя ее. Да простит меня читатель, если посчитает, что я слишком много внимания уделил Лемносу, но ведь это «классический пример» православного, да и не только, равенства.
В этих могилах нашли «последний приют» отцы и сыновья…
Целые семьи и гордость отцов и матерей – казачки.
И дети, жертвы гражданской бойни и умершие на Лемносе, чья вина была лишь в том, что они были детьми офицеров.
Жены офицеров стали добровольными сестрами милосердия в тифозном бараке. Многие из них уже похоронили своих детей, а теперь боролись за жизни других. Разве это не подвиг Великой Русской Женщины…
Сегодня, стараниями Кубанских и греческих властей, посольства России в Греции кладбище приобретает вид некрополя, хотя многие могилы уже просто исчезли.
В жизни даль распахнув мне настежь,
Ты явилась весны красивей,
Птицы в небе щебечут: «Настя!»,
Травы вторят: «Анастасия!»
Юрий Антонов
Такой была Анастасия Ширинская (крайняя справа) и ее подруги в далекой Бизерте в 1924-м. Фотография передана автору сотрудниками Фонда сохранения исторического и культурного наследия имени А.А. Ширинской-Манштейн.
Она, Анастасия Александровна, стала одной их немногих, кто пережил всю трагедию Бизерты, даже не трагедию и не драму, а просто всю Бизерту, от действительно трагедии, до триумфа, когда Россия, да и Украина, вспомнили о своих соотечественниках.
Общая численность экипажей кораблей, судов, членов их семей и не связанных непосредственно с флотом беженцев превышала 5 тысяччеловек. На первых порах хозяева протектората обеспечивали продовольствием всех прибывших русских. Но уже в начале 1921 года количество пайков стали сокращать. В итоге людям, не связанным напрямую с эскадрой (казаки, чиновники врангелевской администрации, студенты), пришлось самим заботиться о пропитании. А ведь среди них были не только безусые юнцы, но и отцы семейств. Численность русской колонии постоянно колебалась: увеличивалась, когда часть экипажей списывалась на берег, уменьшалась, когда многие в расчете на лучшую долю уезжали во Францию, Югославию, Чехословакию. Но и остававшиеся, не считали Тунис постоянным пристанищем. Многие надеялись на скорое падение власти большевиков и возвращение к родным очагам. Коротко говоря, «текучесть» флотской диаспоры, постоянные миграции были в межвоенный период едва ли не самой характерной чертой эмигрантского существования. Если часть моряков и гражданских беженцев перебиралась в Европу, то другие предпочитали соседние страны Магриба. Причем в обоих случаях, не всегда, по собственной инициативе. Квалифицированные специалисты были нужны и в метрополии, и в Алжире, и в Марокко, и в Египте. А таких людей среди морских офицеров всегда хватало. Вот и заманивали россиян французские вербовщики — и государственные чиновники, и доверенные лица частных фирм. Кого во Францию, кого в иные места французской колониальной империи. Если говорить о русских общинах Марокко и Алжира, то картина здесь предельно ясна: обе неизменно прирастали за счет русской колонии Туниса. Между тем корабли эскадры по-прежнему стояли на якоре на внутреннем рейде Бизерты. Сменился ее командный состав, новым Командующим стал контр-адмирал М.А.Беренс, начальником штаба — контр-адмирал А.И.Тихменев.
Начальстующий состав эскадры Черноморского флота. Слева направо: Твердый, Ворожейкин, Герасимов, Беренс, Тихменев, Подушкин, Завалишин. Бизерта, 28 сентября 1923
Быстро прошла эйфория торжественной и многообещающей встречи, потекли однообразные будни неизвестности, а затем – суровая реальность изгнанников…
Линкор «Генерал Алексеев» и современный вид этого же места Бизерты
На подводной лодке «Тюлень» в Бизерте, июль 1921 года, вице-адмирал Кедров, контр-адмирал М. А. Беренс, контр-адмирал А. И. Тихменев. С аксельбантом флаг-офицер старший лейтенант Г. В. Чехов. Эта и другие фотографии также переданы авторам сотрудниками Фонда сохранения исторического и культурного наследия имени А.А. Ширинской-Манштейн.
И вскоре начались разного рода неприятности. Провиантом прибывших русских снабжали со складов французской армии. Некая часть снабжения осуществлялась стараниями американского и французского Красного Креста. Со временем количество французских пайков и их размеры начали сокращаться, а ассортимент — ухудшаться. Сокращение ударило по личному составу эскадры. Его тоже пришлось уменьшать: к январю 1922-го до 1500, а к лету того же года — до 550 человек. Это означало перевод на берег многих моряков и ухудшение снабжения офицерских семей. Списание на берег влекло за собой нехватку жилья. Проблема эта вскоре проявилась со всей остротой. Тогда в плавучее общежитие быстро переоборудовали броненосец «Георгий Победоносец», где поселили семейных моряков. Как вспоминают участники событий, флотские острословы тут же окрестили броненосец «бабаносцем». Остальных разместили в лагерях, оборудованных под Бизертой и с самого начала предназначенных для гражданских беженцев. Со временем русские землячества возникли в разных местах — в самой столице протектората в городе Тунис, в Сусе, Сфаксе, Гафсе, на рудниках, в сельских районах и даже в далеких южных оазисах на границе с Сахарой. В Тунисе на каждой улице можно было услышать русскую речь. О жизни и быте обитателей лагерей сохранились яркие свидетельства. Возьмем наиболее известный из лагерей — Сфаят, в котором поначалу размещались семьи многих преподавателей и офицеров-воспитателей Морского корпуса (сам корпус располагался в одном километре от лагеря).
Это был действительно последний парад …
В Сфаяте были возведены деревянные бараки под черепичными крышами. Семейным выделялись отдельные комнаты. Одинокие жили в помещениях казарменного типа, где каждая койка отделялась от другой занавесями из одеял. Женщины не только шили обмундирование для гардемаринов и кадетов, но и ради заработка выполняли заказы французских интендантов. Мужчины в свободное от службы время тачали сапоги. Для пополнения продовольственных ресурсов Морского корпуса было создано подсобное хозяйство; в нем разводили птицу, свиней, коз, кроликов. В лагере были своя столовая, больница-лазарет на 40 коек, гостиница, скорее ночлежка, богадельня и нечто вроде приюта для временных безработных. Позже создаются мастерские: пошивочная, плотницкая, кустарных художественных изделий, а также мыловарня и прачечная. Всем этим занимались вчерашние герои Порт-Артура и Моонзунда, а также их семьи…
Но наступил день 24 октября 1925 года, когда по распоряжению французских властей на кораблях были спущены Андреевские флаги, и русские моряки, вместе с членами семей, официально перешли на положение беженцев, покинув свои пристанища. Часть из них, претерпев нужду и лишения, обосновались в Бизерте, но большинство перебрались в Тулон, Ниццу и Париж. Все это было сделано благодаря помощи министра колоний в правительстве Эррио, в будущем премьер-министра Франции Эдуарду Даладье, который видел в российских морских офицерах высокий интеллектуальный потенциал для Франции, лишившейся после войны многих высококлассных специалистов. В данном случае следует понять позицию французских властей, которые опасались реакции моряков, возмущенных резким поворотом Парижа в сторону Кремля. Нельзя было исключить актов саботажа: иные отчаянные матросские головы могли причинить судам ущерб, заминировать их, а то и открыть кингстоны и затопить, ведь французским властям было хорошо известно о роли моряков в событиях октября 1917 года. Но командующий эскадрой Михаил Беренс заверил французов, что ничего подобного не случится. Судьбу кораблей решала прибывшая из Москвы специальная комиссия во главе с бывшим командующим Морскими силами Республики (КоМорСи) Евгением Андреевичем Беренсом, старшим братом последнего Командующего русской эскадрой Михаила Беренса. Особый интерес вызвал линкор, который существенно усилил бы возрождающиеся Морские силы Черного моря, оставшегося по существу без крупных боевых кораблей. Остальные суда без надлежащего ухода, длительного стояния в водах Бизертского озера, под палящими лучами африканского солнца пришли в совершенно неудовлетворительное техническое состояние. Справедливости ради, нужно сказать, что какой бы ни была политика французского правительства по отношению к Русской эскадре, многие французы с большой симпатией относились к русским, понимали, в каком тяжелом положении они находятся, и помогали им, чем могли, ведь судьбы людей решала Лига Наций, определив беженцам лишь право на жизнь без гражданства, имея, так называемые «Нансеновские паспорта»[1].
«Нансеновский паспорт» — лишь вид на жительство, но где…
Так трагически завершилась история некогда могущественного Черноморского флота, безо всякой пользы брошенной в Бизерте за тысячи миль от родной земли. Корабли эскадры остались в Бизерте, но их судьба была незавидной. Лишенные необходимого повседневного ухода и с годами капитального ремонта, суда, несмотря на попытки консервации механизмов, ветшали, утрачивали мореходные и боевые качества. Одни из них французы успели продать, в качестве еще мореходных, тем или иным странам, другие были обречены на демонтаж, продажу на металлолом. В обоих случаях экипажи снимали корабельные орудия, отсоединяли замки к ним, а затем сбрасывали и то и другое в море. Последним подвергся разборке броненосец «Генерал Алексеев». Незавидной была и судьба экипажей. Часть моряков покинула Бизерту, перебравшись в Европу и на другие континенты, другая, осела в Тунисе, на временное или постоянное жительство.
Говоря о русской колонии в Тунисе, историки, и особенно публицисты, обычно делают основной упор на трагедии эскадры. Более того, зачастую вообще ограничиваются военно-морским аспектом темы. Это не совсем справедливо. При таком подходе на первый план невольно выходят корабли, а люди, экипажи явно обделяются вниманием. Не будем забывать и о другом: помимо моряков в Тунис попали тысячи россиян, прибывших на кораблях в качестве пассажиров. Вот мы и возвращаемся к «нашей Анастасии», т.е. к человеку, сохранившему для нас ПАМЯТЬ. Так получилось, что мне, Сергею Смолянникову, удалось одним из последних украинцев встречаться в Бизерте с Анастасией Александровной Ширинской-Манштейн. О наших посещениях и встречах с историей можно написать сотни, а то и тысячи страниц. Учитывая, что Анастасия Александровна больше уже никогда не расскажет нам о незабываемом прошлом, мы вместе с читателями предоставим легендарной хранительнице отечественной российско-украинской истории, посвятим несколько важных страниц, ведь каждая ее фраза о прошедшем – это беспримерная история… Во время пребывания в Бизерте мною были переданы книги «Последний причал империи» лично Анастасии Александровне, а также сотрудникам посольств России и Украины в Тунисе. Скажу честно, что нас (авторов той книги) очень интересовало мнение человека, который эту тему пронес через всю свою жизнь и мы были просто потрясены, когда получили не только самую высокую оценку нашей работы, но и благословение Анастасии Александровны Ширинской-Манштейн на продолжение этого исследования. Она так и сказала: «Мальчики, дорогие мои! Спасибо, что приехали, спасибо за Севастополь и Луганск, спасибо, что помнят… Мне недолго осталось, но я так рада, что не только помнят про наш флот, а рассказывают об этом в своих книгах. Дай вам бог силы продолжить начатое…». Сами понимаете, что перед памятью этого человека следует сделать все, чтобы выполнить ее благословение…
Сергей Смолянников и его сын Алексей в доме у Анастасии Александровны. Во время встреч и бесед, мы обменялись своими книгами, а главное – получили в подарок книги Анастасии Александровны «Бизерта. Последняя стоянка».
Итак, предоставим слово Анастасии Александровне: «Первые пять лет моей жизни, с 1912 по 1917 год, обогатили ее навсегда. Мои сестры, намного моложе меня, родились в тяжелые годы революции, и казалось мне, что они остались «за дверью» волшебного, сказочного детства, что они ничего не видели, ничего не знают… не знают даже наших родителей. Я родилась 23 августа 1912 года в родовом имении моих прадедов, около — тогда еще села — Лисичанска. Потом мы жили на Балтике, переезжали из порта в порт, меняли меблированные квартиры, и, даже если жизнь и была полна интереса и новых впечатлений, я знала, что летом мы вернемся домой в Рубежное, где мне все было знакомо, где все было свое, где всех я знала… В наши дни известно, как много значит окружение для развития ребенка с самых первых дней его жизни. Удивительным образом запечатлелись в моей памяти эти детские воспоминания, отрывки картин, любимые лица. Рубежное навсегда останется для меня Россией- той, которую я люблю: белый дом с колоннами и множеством окон, открывающихся в парк, запах сирени и черемухи, песнь соловья и хор лягушек, поднимающийся с Донца в тихие летние вечера…
Как она это говорила, с каким детским (именно детским) восторгом эта прапрабабушка вспоминала свое украинское детство. Эта и следующая фотографии сделаны Сергеем Смолянниковым, незадолго до смерти Анастасии Александровны.
На старых фотографиях дом все еще живет своей мирной жизнью XIX века, которой не коснулись потрясения века двадцатого; тихая жизнь, которую я еще застала, пока жила прабабушка в первые годы Великой войны. Самые известные русские писатели воспевали Украину. Все дети знали наизусть описания ее ночей, ее рек «чище серебра», ее безграничных степей и цветущих хуторов, утопающих в вишневых рощах… Я открывала этот мир восхищенным взглядом детства. Небо — такое высокое и чистое, это небо совсем маленького ребенка, который рассматривает его из своей колыбели, внимательно следя за легким полетом облаков. Игра солнца сквозь листву, светлые и темные пятна по земле — это тот мерцающий, зыбкий мир, в котором ребенок делает свои первые, неуверенные шаги. От лета к лету, по мере того как я росла, я понемногу открывала этот зачарованный край, который, как мне казалось, простирался в бесконечность. Тенистые аллеи лучами разбегались во всех направлениях от овальной площадки в центре парка, терялись в тропинках, сбегая с холма к Донцу, к лесу, в поля… Главная аллея, усаженная густой сиренью, исчезала во фруктовых рощах вишен, яблонь, груш… Удивительно явственно предстают перед взором картины прошлого, когда прошлое запечатлено в сердце! Там, у Донца, дом, вероятно, давно уже не существует. Но он живет еще в Бизерте на фотографиях в дубовых рамках, которые папа сам для меня сделал. Для всех — это лишь фасад на пожелтевшем картоне, и только лишь одна я могу распахнуть двери и войти в этот дом. Старомодная гостиная, красное дерево, темно-красный бархат. Застекленная дверь открывается в парк. Старинные портреты, секретер со множеством ящичков, пожелтевшие фотографии. …Жизнь в таких больших поместьях отличалась гостеприимством. В светлой, просторной столовой не было никакой мебели, кроме большого стола, за которым свободно размещалось до сорока гостей, и рояля, чтобы молодое поколение и поколение постарше могли потанцевать. В летнее время все комнаты были заняты многочисленной родней и даже павильон в парке всегда был полон народу. Совсем не помню, что было в нашей комнате, помню только, что под окном цвела сирень и в ней по вечерам пел соловей. …У детей особое понятие о времени, им чужда мысль о недолговечности, для них настоящий момент длителен — в нем и прошлое и будущее. Несколько лет, скорее, несколько месяцев, прожитых нами в Рубежном, стали самой значительной частью моей жизни, и память о них не только не стерлась, но и обогатилась с годами. Постепенно, благодаря личным воспоминаниям, рассказам близких, встречам, книгам, а главное старинным фотографиям с пометками дат и мест, предо мной приоткрывалось прошлое — я узнавала своих предков.
Анастасия Александровна всегда гордилась своими украинскими корнями по линии папиной мамы – Насветевич.
…Февраль 1917 года! «Все закрутилось». «Закрутилось» в каком-то безостановочном движении, и уже привычными казались поспешные отъезды неизвестно куда и тяжелые скитания по незнакомым дорогам. Последний отъезд, как всегда в неизвестность, в ноябре 1920 года из Севастополя: эвакуация Крыма Белой армией — армией Врангеля. Последняя гавань: Бизерта, куда Черноморский флот пришел в декабре этого же года. Одним из первых прибыл пассажирский транспорт «Великий князь Константин» с семьями моряков. Когда, огибая волнолом, он вошел в канал, все способные выбраться из кают пассажиры были на палубе. Мы тоже были там, рядом с мамой, и я думаю, что мы могли бы послужить прекрасной иллюстрацией к статье о бедствиях эмигрантов: измученная молодая женщина — маме было около тридцати лет — в платье, уже давно потерявшем и форму, и цвет, окруженная тремя исхудавшими до крайности девочками. Маленькая для своих восьми лет, я медленно, с трудом оправлялась от тифа. Густые светлые кудряшки только появлялись на моей обритой во время болезни голове. Мои сестры, Ольга и Александра — Люша и Шура, трех и двух лет, мало интересовались происходящим вокруг них. К счастью, эта «смена климата» была для них очень благоприятна, так как сухой кашель после тяжело перенесенного коклюша заметно уменьшался.
Это было очень страшно, даже для маленькой девочки, которая уже все понимала: по маминым слезам, по тяжелому папиному взгляду, по тому, что все говорили: это конец…
Не хватало только папы, но в этот раз мы, по крайней мере, знали, где он. Миноносец «Жаркий», которым он командовал, покинул Константинополь со вторым отрядом флота, конвоируемым французским авизо «Бар ле Дюк». Он был на пути к Бизерте. В душе возрождалась надежда. После всех опасностей и лишений длительного перехода по Черному и штормовому в это время года Средиземному морю мы дошли наконец до нашей последней стоянки. Просторный залив, изогнувшись между Белым мысом и мысом Зебиб, был залит солнечным светом. Было тихо и удивительно безветренно, что очень редко для Бизерты, ничем не защищенной от ветров: морского северо-западного — причины ее холодных зим, и дующего из Сахары сирокко — сухого, жаркого, так тяжело переносимого летом. От этой первой встречи с Бизертой 23 декабря 1920 года в памяти остались только вода и солнце… Когда сейчас, уже старая бизертянка, я возвращаюсь из путешествия, то всегда жду мгновения, когда за последним перевалом вдруг открывается взгляду сверкающее под солнцем море, волнорез вдали, белые дома на противоположном берегу канала вдоль набережной, Спорт-Нотик и башня маяка. И как десятки лет тому назад, возможно, даже осмысленнее, чем когда-то, я с радостью думаю: «Ну вот, слава Богу, доехали!» Здесь, у самого моря, где побережье очень напоминает Крым, мы меньше чувствовали себя лишенными родных краев. Не раз в течение моей жизни я поблагодарю судьбу за то, что в нашем несчастье она позволила нам обосноваться в Бизерте… В декабре 1983 года в Тунисе в одиночестве умирала последняя из Бирилевых — вдова капитана II ранга Вадима Андреевича Бирилева, племянника адмирала. Я поехала навестить ее незадолго до ее кончины. Когда я вошла в слабо освещенную комнату, мне показалось, что она в бессознательном состоянии: столько безразличия было в ее отрешенности. Возможно, случайно ее усталый взгляд встретился с моим. Она меня тотчас узнала. Она знала, что я приехала из Бизерты, но для нее это была Бизерта двадцатых годов, а я — восьмилетней девочкой. — Ты приехала из Севастополя?! — воскликнула она радостно. Я не пыталась ее поправить. Для нее «Севастополь-Бизерта» было одним целым: два города, навсегда слившиеся воедино… И она добавила с какой-то неожиданной сдержанной страстью: — Если бы ты знала, как мне туда хочется! Для многих прибывших в Бизерту Севастополь был родным городом. Они могли говорить о нем часами, с оживлением обмениваясь воспоминаниями. С тоской описывали они широкие, засаженные деревьями бульвары, элегантные набережные, изумительный вид на Южную бухту… К тоске по родному краю примешивались горькие сожаления о навсегда прошедших временах, беззаботных и веселых годах потерянной молодости. Мягкий морской климат Крыма манил людей на улицы, гуляли подолгу. Ходили слушать музыку на Приморский бульвар, где под открытым небом играли оркестры, а любители морского царства толпились у Аквариума. Молодых модниц притягивал Нахимовский проспект с его роскошными магазинами и элегантными витринами. Исторический бульвар в районе Четвертого бастиона, прославившегося в Крымскую кампанию, был излюбленным местом прогулок. Самый веселый бульвар, Мичманский, весь в зелени, поднимался в гору, прямо к теннисным площадкам, — бульвар молодежи, первых встреч, нежных свиданий, первой любви. Графская пристань с античной колоннадой и огромными львами вела к обширной площади, в центре которой до сих пор еще стоит памятник Нахимову; справа была очень комфортабельная гостиница «Кист», слева — Офицерское собрание. В Севастополе жилось уютно не только людям, животные тоже не были забыты… Единственное, что я лично очень хорошо помню, это сильное впечатление, которое произвела на меня севастопольская Панорама. Когда я пыталась потом объяснить, что меня так поразило, я не могла даже сказать, где мы были: ни музей, ни театр, ни поле битвы. Мы с мамой стояли в центре самого сражения, и вокруг нас все жило. Люди строили укрепления, уносили раненых, грелись у костров в слабом мерцании раскаленных углей, и нельзя было различить, где живопись, где скульптура, а где просто предметы в этом, казалось, огромном поле. Совсем близко от нас — словно живые — мальчик помогает у пушки своему отцу-матросу, и, когда мама рассказывала мне о них, я любила мальчика, потому что он любил своего папу и любил Севастополь… «Бизерта. Последняя стоянка» — почему такое заглавие? Количество писем, которые я получаю после моих интервью и статей, затронувших моих соотечественников в России, доказывает скорее обратное. Среди недавно полученных писем мне хочется отметить одно, поразившее меня своей необыденностью. Несмотря на неполный адрес и неправильную фамилию, письмо дошло до меня без задержки. Автор просил извинения за неточности, объясняя, что он не все уловил в радиопередаче: член научной экспедиции, он слышал мой голос за Полярным кругом! Все, кто в России любит свой флот, знают Бизерту».
Мы не один час сидели и без дыхания ловили каждое слово Анастасии Александровны. Нас ждали в храме Александра Невского в Бизерте и на христианском кладбище, где похоронены моряки Севастополя, нас ждали в церкви Воскресения Христова в Тунисе, а мы все слушали волшебный голос живой истории. Но пришло время расставаться, ведь Анастасия Александровна была очень больна и мы не имели права пренебрегать ее здоровьем, хотя, скажем честно, прощание трогательным было для всех.
У знаменитого ныне «домика мадам Шеринской» на улице Пьера Кюри, 4 мы сфотографировались с Элеонорой, представительницей Российской миссии в Тунисе. Как оказалось, это была наша последняя встреча с человеком-легендой…
У нас были планы провести еще одну встречу в Бизерте, тем более, что нам было, что рассказать, ведь мы просьбу Анастасии Александровны выполнили – посетили ее родное Рубежное и передали все материалы от нее краеведческому музею. Но, 21 декабря 2009-го на 98-м году жизни, хранительницы флота Черного моря в Бизерте, не стало… Русская Бизерта, российско-украинская Бизерта – осиротела.
Такой мы навсегда запомнили Анастасию Александровну, сохранившую для нас российско-украинскую Бизерту. Спасибо нашему давнему товарищу Николаю Сологубовскому за предоставленные фотоматериалы.
Мы не успели на ее похороны, но наш голос скорби был передан ее детям, внукам, правнукам, дипмиссиям России и Украины, также передали наши искренние соболезнования всем, кто знал «нашу Анастасию». Ведь она, одна единственная, возродила память всего флота Отечества – от Бизерты до Аляски, от Парижа до Шанхая… Она одна, но кто — Анастасия, воскресила из небытия и незаслуженного уничтожения память тысяч наших соотечественников.
Она нашла упокоение там, где хотела: возле папы.
С ней прощался Российский флот и Севастополь…
Можно ли было выбросить из истории целую эпоху жизни наших соотечественников, выброшенных, как из своей Родины, так и из истории? Нет и еще раз, нет. А если кто и сомневается, то, пусть «пройдется по могилам» наших соотечественников на Лемносе, Галлиполи, Праги, Парижа, Брюсселя, Туниса, Бизерты, Касабланки, Пирея, Сиднея, Нью-Йорка и увидит, как они любили свою Родину. Ту Родину, которая сегодня их поняла и простила и слава Богу, что сегодня мы восстанавливаем историческую справедливость, хотя бы, по отношению к ним…
У России есть свой праздник, напоминающий нам о трагической истории — День народного единства. В Украине, такого нет, пока нет…
[1] Историческая справка — «Нансеновские паспорта», временные удостоверения личности, заменявшие паспорта для беженцев и лиц без гражданства. Были введены Лигой Наций по инициативе Фритьофа Нансена (отсюда и название) по решению созванной в Женеве конференции 1922 года о защите беженцев. Лица, имевшие «Нансеновский паспорт», пользовались правом проживать и перемещаться в странах-участницах конференции, в их отношении не действовали ограничения, предусмотренные для лишенных гражданства лиц. Решением Лиги Наций от 12 июля 1924 года Нансеновские паспорта получили около 320 тысяч армян, спасшихся от геноцида и более 200 тысяч беженцев из Российской империи.
Президентом США избран Дональд Трамп. По логике здорового русского человека, любые итоги выборов на другом конце света не могут иметь определяющего влияния на нашу страну. Но та часть элиты, которая любой ценой желает поклониться Западу, пресловутая партия похабного мира безумно …
На границе между Казахстаном и Россией, на пункте пропуска «Курмангазы», наблюдается скопление около 280 грузовых автомобилей. Об этом сообщил комитет государственных доходов Министерства финансов Казахстана. «На пункте пропуска „Курмангазы“ Атырауской области [Казахстана] наблюдается скопление порядка 280 грузовых автотранспортных средств, следующих …
